4.4. Иноязычные вкрапления

В русском языке есть множество слов, пришедших из других языков. Например, имеют французское происхождение слова: тротуар, пижон, ателье (это галлицизмы, от  лат. gallicus - гальский); немецкое – парикмахер, бутерброд, курорт (германизмы); английское – футбол, бокс, митинг, спикер, компьютер, босс (англицизмы и американизмы); итальянское – мадонна, аллегро, бригада (итальянизмы), польское – полонез, краковяк (полонизмы); тюркское – джин, диван, халат (тюркизмы) и т.д.Однако эти слова давно ассимилировались в русском языке, обрусели и не воспринимаются как иностранные. Среди них много интернационализмов, т.е. слов, используемых в разных языках, часто у них греческие или латинские корни: школьник, студент, семинар, монолог, диалог, трагедия, комедия, драма, космос, хаос, флора, фауна и др. Все это «заимствованная лексика, имеющая неограниченную сферу употребления».

От нее следует отличать слова, не освоенные или недостаточно освоенные русским языком, в частности экзотизмы (от гр. exoticosчуждый, иноземный), почти неизбежные при описании жизни других народов и не имеющие русских синонимов (например: тореадор, кастаньеты, идальго, передающие испанский колорит), варваризмы (от лат. barbarus чужеземный), употребляемые окказионально, в определенном контексте (пардон, мадмуазель, стрит) и обычно имеющие русские синонимы; особый разряд составляет заимствованная ономастика (антропонимы, топонимы и т.д., например, в пьесе А.Н.Островского «Бесприданица» шутовская роль актера Аркадия Счастливцева, которую он играет не на сцене, а в жизни, подчеркнута и его прозвищем Робинзон, и его смешным обращением к своему покровителю Паратову: ла-Серж). При этом может использоваться как русский алфавит, так и французский, английский и т.д.

В художественной литературе заимствования - это, как правило, стилистически окрашенная лексика, знаки другой, инонациональной, иностранной культуры. Именно в этом качестве их призван заметить и оценить читатель, профессиональный критик, литературовед.

Способы введения иноязычных вкраплений в русские тексты различны: это может быть относительно самостоятельный фрагмент текста (эпиграф, письмо, документ и пр.); слово, словосочетание, предложение в русской речи персонажа, автора-повествователя; иностранная лексика в русской транслитерации, часто с сильными искажениями; имитация перевода с иностранного языка,или «нулевое вкрапление» (например, в «Дубровском» Пушкина: «…Маша прибежала и перевела французу вопросы отца». – Я не слыхивал о медведе, - ответил Дефорж…»). С литературоведческой точки зрения, важны функции иноязычной речи, и нередко автор в самом художественном тексте дает метаязыковой комментарий.

Так, А.С.Пушкин в последней главе «Евгения Онегина» оценивает Татьяну в качестве «законодательницы зал» с помощью  устойчивого французского оборота:

    Все тихо, просто было в ней,
    Она казалась верный снимок
    Du comme il faut… (Шишков, прости: Не знаю, как перевести.)
    (Гл.8. Строфа XIV )

Русский перевод данного выражения: «хорошего тона, хорошего вкуса» - слишком приблизителен, и Пушкин шутливо признается в своем бессилии, обращаясь к А.С.Шишкову - ревнителю «чистоты» русского языка. В недавнем прошлом он возглавлял «Беседу любителей русского слова» (1811-1818), с которым вел шумную и веселую полемику «Арзамас»(1815-1818). Юный Пушкин – Сверчок - был членом этого общества (хотя, находясь в лицее, не присутствовал на заседаниях).

Выражение  commeilfaut закрепилось в светском обиходе, о чем свидетельствует одноименная глава (XXXII) в повести Л.Н.Толстого «Юность» (1857). Но здесь  comme il faut - синоним поверхностного светского воспитания (отличный французский язык и в особенности «выговор», длинные ногти и пр.). Рассказчик грустит о том,  «сколько бесценного, лучшего в жизни шестнадцатилетнего времени» он потратил на приобретение этих свойств. У Пушкина в характеристике Татьяны нет никакой иронии (в отличие от описания воспитания, образа жизни Онегина в первой главе, реминисценции из которой узнаются в толстовском тексте («Он по-французски совершенно / Мог изъясняться и писал; / Легко мазурку танцевал / И кланялся непринужденно…»; «Быть можно дельным человеком / И думать о красе ногтей…»).

Насколько важно было для Пушкина передать мысль на языке, на котором она нашла наиболее адекватное выражение, показывают следующие строфы (XV и XVI) 8-й главы «Евгения Онегина», также посвященные изменившейся Татьяне, принявшей законы «утеснительного сана». Здесь автор вводит меткое английское слово:

    Никто б не мог ее прекрасной
    Назвать; но с головы до ног
    Никто бы в ней найти не мог
    Того, что модой самовластной
    В высоком лондонском кругу
    Зовется vulgar. (Не могу…

    Люблю я очень это слово,
    Но не могу перевести;
    Оно у нас покамест ново,
    И вряд ли быть ему в чести.
    Оно б годилось в эпиграмме…).

На эти строки ссылался В. Ф. Одоевский, размышлявший о выразительности «готовых слов» чужого языка. Как отметил он в повести «Княжна Мими» (1834), «все русские страсти, мысли, насмешка, досада, малейшее движение души выражаются готовыми словами, взятыми из богатого французского запаса…[…] Спросите нашего поэта, одного из немногих русских писателей, в самом деле знающих русский язык, почему он, в стихах своих, употребил целиком слово vulgar, vulgaire ? Это слово рисует половину характера человека, половину его участи; но, чтобы выразить его по-русски, надобно написать страницы две объяснений, - а куда как это ловко для сочинителя и как весело для читателя!».

Стилистически окрашенная заимствованная лексика в подлинно художественном тексте всегда мотивирована, что чувствует и понимает читатель, хотя бы в тексте не было комментариев, подобных пушкинским.

Часто писатели прибегают к экзотизмам и варваризмам в произведениях, где действие происходит в другой стране. Например, «турецкую сказку», записанную на Кавказе со слов местного ашуга, М.Ю.Лермонтов назвал «Ашик-Кериб» (ашик по-турецки - влюбленный, возлюбленный; кериб – чужеземец, скиталец). Экзотическому заглавию- антропониму соответствует обилие тюркизмов в основном тексте: ага – господин, оглан – мальчик, караван-сарай – двор, где останавливаются караваны. Так заимствования передают местный колорит. Сказка адресована русскому читателю, и естественно, что все заимствования переданы по-русски.

И, напротив, для русских слов может использоваться  чужой алфавит, но понятный читателю; чаще всего это латиница. Выразительно заглавие повести Л.М.Леонова «Evgenia Ivanovna» (1938, опубл. в 1963): оно намечает лейтмотив – тоску по родине, которую испытывает главная героиня, русская женщина, на чужбине. Заглавие повести («сильная позиция» текста) – это слова автора, объясняющего таким путем читателю причину страданий героини (которую, она, быть может, ясно не осознавала, поскольку внешне ее жизнь сложилась благополучно). Заглавие здесь – ключ к интерпретации произведения.

Взаимодействие русского текста и иноязычных вставок, в их разных вариациях, может стать одной из стилистических доминант произведения. Показательны смешные галлицизмы в комедии Д.И.Фонвизина «Бригадир»  или в его же «Недоросле» - ломаная, перевранная русская речь Вральмана («Умарит хатят репенка!»); многочисленные экзотизмы в кавказских повестях А.Марлинского, подробно разъясняемые в авторских примечаниях («Аммалат-бек», «Мула-Нур»); залетные словечки в щебете гоголевской «дамы просто приятной», рассказывающей «даме приятной во всех отношениях» о приезде Чичикова к Коробочке: «…ну просто оррёр,оррёр, оррёр!..» («Мертвые души», гл. 9).

Один из испытанных способов создания комического эффекта - макароническая речь. Этот термин восходит к итальянскому словосочетанию: poesiamaccheronica(т.е. поэзия макароническая, от итал. maccheroni– макароны) и обозначает беспорядочное смешение разноязычных слов. Такие стихи сочинял, мешая латынь с греческим, римский поэт Авзоний (IV в. до н. э.). Известны поэмы под названием «Maccaronea» итальянцев Тифи дельи Одасси (или Одальи) (XV в.) и Т.Фоленго (XVI в.).

В русской литературе самое объемное произведение такого рода – поэма И.П.Мятлева «Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границею, дан л’этранже» (1840), где само название демонстрирует принцип смешения языков. Это шуточное сочинение, написанное от лица тамбовской помещицы, претендующей на светскость, но малообразованной: «Утро ясно иль фе бо, / Дня светило, лё фламбо, / Солнце по небу гуляет / И роскошно освещает / Эн швейцарский пейзаж…». Ilfaitbeau- хорошая погода; le flambeau - светоч, факел; unpaysageпейзаж. Французские словечки призваны показать знание путешественницей французского языка (во всяком случае, разговорного, отсюда русская транслитератация) – и ничего более; особенно тавтологично звучит эн пейзаж. И.П.Мятлев часто и с большим успехом читал свою поэму в начале 1840-х годов в петербургских салонах, и его слушателем был Лермонтов, любивший «Ишки Мятлева стихи» («Из альбома С.Н.Карамзиной»). Вероятно, под их воздействием Лермонтов написал изящное макароническое стихотворение, обращенное к А.А.Углицкой:

    Ma chere Alexandrine,
    Простите, же ву при,
    За мой армейский чин
    Всё, что je vous ecris;

    Меж тем, же ву засюр,
    Ich wunsche счастья вам,
    Surtout beacoup d’amour,
    Quand vous serez Мадам

    Перевод:

    Моя милая Александрина,
    простите, я вас прошу,
    за мой армейский чин все,
    что я вам пишу.

    Меж тем, я вас уверяю,
    я желаю счастья вам,
    а главное много любви,
    когда вы будете Мадам
    (Франц. и нем.)

Язык – чуткий барометр, указывающий на степень интенсивности, глубину межнационального общения: «иноплеменные слова», которыми «пестрит» слог автора «Евгения Онегина», передает реальную языковую ситуацию. В то же время между речевым узусом (нормами речи) и художественным текстом нет прямых соответствий. В «Горе от ума» А.С.Грибоедова Чацкий, иронизирующий над «смешеньем языков: французского с нижегородским», ни слова не говорит по-французски, хотя Фамусов отмечает, что он «славно пишет, переводит». А в комедии А.Н.Островского «Свои собаки грызутся, чужая не приставай» (из трилогии о Бальзаминове), где действие происходит в сонном купеческом Замоскворечье, звучат слова: проминаж, гольтепа, асаже. Бальзаминовой нравятся эти «французские слова, очень похожие на русские», и она советует своему сыну, незадачливому кавалеру, вставлять их в разговоре с барышнями: «Ты все говоришь: «Я гулять пойду!» Это, Миша, нехорошо. Лучше скажи: «Я хочу проминаж сделать!» […] Коль человек или вещь какая-нибудь не стоит внимания, ничтожная какая-нибудь, - как про нее сказать? Дрянь? Это как-то неловко. Лучше сказать по-французски: «Гольтепа!» […] А вот если кто заважничает, очень возмечтает о себе, и вдруг ему форс-то собьют, - это «асаже» называется» (Картина 1). У героини Островского, не знающей французского языка, – своя  галломания.

В «Войне и мире» Толстого - «писателя русского до мозга костей» – часто звучит иностранная речь: прежде всего французская, реже – немецкая, есть слова и предложения на итальянском, английском, латинском языках. Книга открывается французскими фразами фрейлины Анны Павловны Шерер, обращенными к князю Василию Курагину: «Et bien, mon prince.Gene et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Buonaparte [Ну, князь, Генуя и Лука поместья фамилии Бонапарте]». Эти  «des поместья» сразу вводят в стихию смешения языков, которая будет представлена в великом разнообразии вариантов: от «московского анекдота» Ипполита Курагина («В Moscou есть одна барыня, une dame») до изощренных композиций Билибина и Шиншина; от дежурных «Oh, oui[О, да]», «chere princesse[милая княжна]» Наташи Ростовой (2, 5,IX,XIV), контрастирующих с живостью ее русской речи, до естественных во внутренних монологах Пьера Безухова французских вставок: «Зачем я сказал ей: «Je vous aime[ я вас люблю ]»? – все повторял он сам себе. И, повторив десятый раз этот вопрос, ему пришло в голову Мольерово mais que diable allait il faire dans cette galere [ и зачем черт дернул меня ввязаться в это дело]?, ион засмеялся сам над собою» (2,1, VI)

В «Войне и мире» очень много иноязычных вкраплений (каноническим считается текст с французскими вставками, хотя в третьем прижизненном издании, 1873 г., и в ряде последующих  они были заменены русским переводом). Иноязычной речи в «Войне и мире» посвящен ряд специальных исследований. Не рассматривая здесь проблему всесторонне, выделим (с опорой на эти и другие работы) основные функции французского и немецкого языков в речи персонажей (не только прямой, но и косвенной, несобственно прямой ), поскольку в речи повествователя заимствования, как правило, суть «цитаты», отражения «чужого слова».

1. Владение тем или иным иностранным языком - знак национальной, сословной принадлежности персонажа, а также определенной профессии. Многоперсонажности произведения (около 600 лиц!) соответствует богатство групповых и индивидуальных речевых характеристик. Важно не только то, чт? говорит человек, но и кaк он это говорит. Выразительна, например, реплика эпизодического персонажа, французского доктора Lorrain’a: «-Mon prince, «errare humanum est, mais… [князь, «человеку свойственно ошибаться, но…]» - отвечал доктор, грассируя и произнося латинские слова французским выговором» (1,1,XII).

Французский язык – не только естественный язык французов, это язык светского общения русских дворян; чисто русская речь Марьи Дмитриевны Ахросимовой на этом фоне – исключение, прием «остранения». Свободное владение французским закрепляет сословную иерархию. В толстовской поэтике контраста нет мелочей: Сперанский, сын священника, говорит по-французски «с очевидным затруднением» (2,3,V), князь Борис Друбецкой удачно дебютирует в салоне Шерер – в немалой степени благодаря «чистому и правильному французскому языку» (2,2,VI).В паре: Долохов – Анатоль Курагин первенствует Долохов, несмотря на то, что «он был небогатый человек, без всяких связей», и несмотря на недостаточное знание французского: «- Держу пари (он говорил по-французски, и говорил не слишком хорошо на этом языке)» (1,1,VI). Долохов всего добивается сам, и в 1812 г. его выговор не вызывает подозрения в лагере французов. В том же эпизоде (пари с англичанином) Анатоль переводит «слова Долохова по-английски»; на вечере у Шерер Ипполит восклицает:«Capital [Превосходно]!»(1,1,IV). Сыновья князя Василия, по его признанию, «оба вышли des imbeciles [дурни]» (1,1,I), но иностранные языки (в отличие от русского!) они знали.

2. Французский язык предстает в «Войне и мире» как «язык мысли», или, по выражению того времени, метафизический язык. В 1825 г. П.А.Вяземский сетовал: «…язык политический, язык военный, скажу наотрез – язык мысли вообще, мало и немногими у нас обработан».Пушкин с ним соглашался: «Когда-нибудь должно же вслух сказать, что русский метафизический язык находится еще у нас в диком состоянии. Дай бог ему когда-нибудь образоваться наподобие французского (ясного точного языка прозы, то есть языка мысли)».

Пьер Безухов и князь Андрей обсуждают философские, политические, военные темы по-французски. Так же объясняет своему отцу князь Андрей ход военных действий: он «сначала неохотно, потом все более и более оживляясь и невольно посреди рассказа , по привычке, перейдя с русского на французский язык, начал излагать операционный план предполагаемой кампании» (1, 1, XXIII). Будучи адъютантом Кутузова, он на основании разных немецких бумаг должен составить записку на французском языке для австрийского генерала, с которым Кутузов также говорит по-французски (см.: 1,2,III). Пьер, воспитывавшийся с десятилетнего возраста за границей, привык думать по-французски.

Но рассуждения героев переданы в основном в авторском «переводе», с включением отдельных иноязычных слов, отсылающих к источникам (концепциям, книгам).Так, Пьер в Слободском  дворце «был в волнении: необыкновенное собрание не только дворянства, но и купечества – сословий, etatsgeneraux- вызвало в нем  целый ряд давно оставленных, но глубоко врезавшихся в его душе мыслей о Contratsocial [Общественном договоре ] и французской революции» (3,1, XXII).Тот же принцип прослеживается в речи повествователя (а также в письмах самого Толстого).

3. В ходе развития исторического сюжета функции французского языка изменяются: в 1812 году он становится в России языком врага, что создает огромные трудности для русских аристократов и порождает яркий комизм салонных диалогов. Когда галломания сменяется галлофобией, не только петербургская, но и московская знать никак не может перейти на русский язык: на грани гротеска - беспомощное письмо Жюли к Друбецкой к княжне Марье: «… Я имею ненависть ко всем французам , равно и к языку их, который я не могу слышать говорить…» (3,2, II), «штраф за галлицизм», принятый в кружке Жюли и «во многих обществах Москвы»(3,2, XVII ). Но это – временное явление.

4. Устойчива другая функция  французского языка – надежного поставщика готовых, клишированных фраз. Шаблонностью отмечены высказывания, внутренние монологи очень разных французских персонажей: m-lle Bourrienne, Наполеона, капитана Рамбаля. Их сближает флер сентиментальности (у первых двух – в сочетании с холодным расчетом), выражающийся, в частности, в варьировании мотива   «pauvre mere [бедная мать]» в их внутренних монологах и высказываниях. M-lle Bourrienne мечтала о том, как «русский князь» Анатоль «увезет ее, потом явится mapauvremere, и он женится на ней» (1, 3, IV). Наполеон, намереваясь открыть в Москве богоугодные заведения, «как каждый француз, не могущий вообразить ничего чувствительного без упоминания о machere, matendre, mapauvremere [моей милой, нежной, бедной матери ]… решил, что на всех этих заведениях он велит написать  большими буквами: Etablissementdedie a machereMere [Учреждение, посвященное моей милой матери ]. Нет, просто: MaisondemaMere[Дом моей матери], - решил он сам с собою» (3,3,XIX). Рамбаль рассказал Пьеру историю, в которой «ma pauvremere играла, разумеется, важную роль…»(3, 3, XXYIII).

Но хотя французский язык – главный источник готовых слов в речи персонажей, подобные стереотипные мотивы и фразы есть в любом национальном языке. Толстой часто дает русские стилистические эквиваленты французских клише. «…Вы знаете этот глубокий ум? Он был принят государем»;  «Commeonvoitl'hommedelabonnecompagnie [Как сейчас виден человек хорошего общества]» - эти аттестации, которыми Шерер награждает аббата Морио и виконта Мортемара (1,1,I), выдержаны в одном стиле. Или другой пример. Наполеон после Аустерлицкой битвы объезжает поле и вступает в разговор с русскими ранеными офицерами, полковником князем Репниным и молодым поручиком Сухтеленом: «Ваш полк честно выполнил свой долг», - сказал Наполеон. – «Похвала великого полководца есть лучшая награда солдату»,- сказал Репнин. – «С удовольствием отдаю ее вам, - сказал Наполеон, улыбаясь.- Кто этот молодой человек подле вас?». Князь Репнин назвал поручика Сухтелена. Посмотрев на него, Наполеон сказал, улыбаясь: «Il est venu bien jeune se frotternous [Молод же он сунулся биться с нами]». – «Молодость не мешает быть храбрым», - проговорил обрывающимся голосом Сухтелен.- «Прекрасный ответ, - сказал Наполеон, - молодой человек, вы далеко пойдете!» (1,3,XXXIX). Здесь реплики русских офицеров стилизованы под броские афоризмы Наполеона.

Ситуации, в которых выручают французские клише, имеют свою градацию. Это и невинная светская болтовня, в которой не участвует мысль: «Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Jesuisbiencharmee; lasante demamanetlacomtesseApraksine [Очень, очень рада…здоровье мама…графиня Апраксина]» - и опять, зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать» (1,1, VII). Но это и нежелание углубляться в сущность преступных действий, самообман. Граф Растопчин пытается успокоить свою совесть ( после убийства Верещагина): «Я должен был поступить так. La plebe, le traitrele bien public [Чернь, злодей…общественное благо ]», - думал он» (3, 3, XXV). Важно отметить, что такие софизмы  звучат в «Войне и мире» не только по- французски: лубочные «афишки» Растопчина - другая речевая маска этого персонажа.

В использовании французского языка в книге есть определенный ритм, подчиненный общей композиции, и часто главы, где звучит только (или почти только) русская речь (например, описание жизни Ростовых в Отрадном) сменяются «городскими», изображающими высший свет, его искусственную жизнь, где норма общения – готовый великосветский жаргон и, естественно, французский язык (приезд Ростовых из Отрадного в Москву, увлечение Наташи Анатолем). Такие переходы – характерная особенность речевого стиля произведения.

5. Второй по частоте применения иностранный язык «Войны и мира» - немецкий. Он тоже полифункционален. Прежде всего он нужен для изображения немецких генералов и офицеров: как австрийских и прусских, так и служащих в русской армии (Вейротер, Бенигсен, Пфуль, Толь и др.). Это язык приказов, военных диспозиций: «DieersteKolonnemarschiertdiezweiteKolonnemarschiertdiedritteKolonnemarschiert [первая колонна марширует… вторая колонна марширует…третья колонна марширует]…и т.д.,- читал Вейротер» (1,3, XII). Есть пародия на диспозицию как на сугубо немецкий по духу жанр: «Диспозиция, составленная Толем, была очень хорошая. Так же, как и в аустерлицкой диспозиции, было написано, хотя и не по-немецки: «DieersteColonnemarschiert туда-то и туда-то, diezweiteColonnemarschiert туда-то и туда-то» и т.д. И все эти колонны на бумаге приходили в назначенное время и в свое место и уничтожали неприятеля. Все было, как и во всех диспозициях, прекрасно придумано, и, как и по всем диспозициям, ни одна колонна не пришла в свое время и на свое место» (4,2,IV ).

В книге звучит и другая, мирная немецкая речь. Одна из кульминационных, в идейном отношении, и романтических сцен - обмен приветствиями между юнкером Николаем Ростовым и безымянным жителем немецкой деревни под Браунау: «Немец засмеялся, вышел совсем из двери коровника, сдернул колпак и. взмахнув им над головой, закричал: «- UnddieganzeWelthoch [И да здравствует весь свет]!». Ростов сам так же, как немец, взмахнул фуражкой над головой и, смеясь, закричал: «-UndvivatdieganzeWelt(1,2,IV). В совместной здравице – эхо многозначного названия книги: Welt мир.



отправить сообщение с этой страницы по е-mail: Защита от спам-ботов!